Лора

Лора

Дмитрий Савицкий

Лора

В последний раз я ее видел на Пушкинской. Она спешила куда-то под крупным медленным снегом. Я хотел окликнуть ее, но не решился, и она прошла совсем близко, так, что на меня пахнуло знакомыми духами. Снег начал уже закрашивать ее на зебре перехода, но вспыхнули лиловые уличные фонари, и она мелькнула в последний раз возле углового армянского магазина.

Всего этого больше нет: снега, падающего завораживающе медленно, чугунных лампионов, Лоры. Ночные улицы Парижа освещают витрины магазинов и террасы кафе. Со снегом плохо. То есть в горах его сколько угодно, но то в горах. Единственно, где мне опять померещилась Лора, это в Нью-Йорке. Был февраль, и от Лексингтона до Парк-авеню нужно было пробираться, как в Арктике,согнувшись вдвое, ложась на ветер, скользя и карабкаясь через сугробы. Впереди меня мелькала знакомая скунсовая шубка, снег слепил, и я не мог при всем желании рассмотреть спешащую женщину. Но в какой-то момент мне показалось, что это она, Лора. Фонари светили мертво и дико, как в Москве, буксовал кеб такси в снежной каше, вдребезги пьяный верзила пытался прикурить на ветру, терял равновесие, зажигалка гасла, и он, выругавшись, швырнул ее в темноту. "Лора?" - крикнул я против ветра, прекрасно понимая глупость и невероятность положения. Женщина повернулась. Это была черная девушка с настороженным, но мягким взглядом. Я извинился и проскочил мимо.

Другие книги автора Дмитрий Петрович Савицкий

Дмитрий Савицкий

Н И О Т К У Д А

С

Л Ю Б О В Ь Ю

Что нас толкает в путь? Тех - ненависть к отчизне,

Тех - скука очага, еще иных - в тени

Цирцеиных ресниц оставивших полжизни

Надежда отстоять оставшиеся дни.

О, ужас! Мы шарам катящимся подобны...

Шарль Бодлер. Плаванье

Ольге Потемкиной

"Единственным его приобретением за последние месяцы была устойчивая бессонница. Серый остов собора в окне поджигал закат. Розовое, шутя, в полчаса менялось с голубым. Разгорались костры ночных ресторанчиков. Борис одевался, хлопал по карманам, проверяя ключи, нащупывая в пистоне джинсов облатку лекарства - в последнее время шалило, не в ту сторону стуча, сердце,- гасил свет, отчего исчезнувший было собор наезжал, сшибая плечом стайку звезд, на окна, прихватывал под горло перевязанный пакет с мусором и выходил пройтись перед сном.

Дмитрий Савицкий

МУЗЫКА В ТАБЛЕТКАХ

Тина не просто съехала, она, несчастное создание, бежала. Когда я вернулся домой из Этрата и, наконец, добрался до дома - парижские улицы были забиты демонстрантами - мне показалось, что дверь взломана. Осторожно опустив саквояж на пол, я толкнул приотрытую дверь и вошел в квартиру: она была пуста. Я уже собрался звонить в полицию, когда сообразил, что телефона тоже нет. Оставался лишь диванчик в дальней комнате да от инфаркта скончавшийся холодильник. На холодильнике я и нашел записку. Пользуясь исключительно фонетикой вместо грамматики, демон моих ночей, она писала, что начинает новую жизнь. Вита нова! В переводе с китайского это означало, что я слишком засиделся на берегу океана и один из ее обожателей, скорее всего, тот самый итальянский паяц с лысыми глазами, чье выжидательное терпение и гнусная улыбочка всегда выводили меня из себя, в конце концов укатил ее в свой замок - какую-нибудь задрипанную чердачную конуру на окраине. Меня огорчило и исчезновение некоторых вещей. Нет, до книг она не дотронулась и роллекс мой не взяла. Она, а скорее всего этот опереточный шут, любитель клубничного цвета панталон, захватила в свой новый и, клянусь, сомнительный рай, мое стерео, и теперь в квартире стояла пыльная истеричная тишина.

Я зашел к Николаю Петровичу просто так, без всякой цели. Был лиловый, наполненный высоким дрожанием вечер. Весна уже вовсю хозяйничала в Москве. По крайней мере старые улочки Сретенки были пьяным-пьяны. Девушка с веточкой вербы попалась мне у самых его дверей. Она и сама была как эта веточка: распушенная, зябкая, сама из себя выглядывающая. Я постучал в грязное окошко — Николай Пет­рович жил в Луковом переулке, в коммунальной квартирке, в кривобокой комнатке в конце мутно-желтого коридора. Коридорчик валился набок, половицы скрипели и норовили куда-то выпрыгнуть, лампочка была отвратительно голой, и запах там был многих лет совсем не счастливой жизни. Кислый, угрюмый запах…

Дмитрий Савицкий

Петр Грозный

Э.Л.

Письмо было из Нового Йорка. Эд писал, что дела идут хреново, но что ему достали плащ только что отбросившего копыта нацистского преступника из Джерси и теперь он ходит в нем, поддевая толстый свитер. "Настали собачьи холода", писал он.

Я порылся в пластиковом пакете, мусорного ведра у меня не было, и вытащил кофейный фильтр. Скелет виноградной ветки прилип к засохшей гуще. Дурная осенняя муха, воображая себя военным вертолетом, пропилила по воздуху и врезалась в окно. Странно, денег давно не было, однако мусор откуда-то брался. Я пропустил воду шесть раз через фильтр, и он развалился. Пойло мало походило на кофе. В пустой сахарнице на стенках еще оставались шершавые наросты. Я влил туда свою бурду и размешал. Теперь эта муть окончательно остыла.

Один психоаналитик заметил как-то, что «русские — это дети разного возраста»[1]. Замечание абсолютно справедливое, за исключение слова — русские; здесь уместнее слово — советские. Массовый инфантилизм советских и, в огромной степени, и постсоветских людей, отсутствие сколько-нибудь сформировавшейся эдиповой стадии, зрелого поколения, людей желающих занять, заместить место отцов, со всей предполагаемой ответственностью за свои поступки и решения, и наоборот наличие стремления укрыться от ответственности в лоне государства — как безусловно любящей матери, обязанной заботиться о своих детях, независимо от того насколько они заслужили ее любовь и заботу — налицо. Почему? В том раю, от которого остались лишь руины, обыкновенный человек под давлением угроз системы, ее системы угроз, с младых ногтей отдавал государству свободу самовыражения, свободу выбора и, главное, свободу действия. Взамен весьма спорных преимуществ: бесплатного и процензурированного образования, бесплатного лечения, за которое на самом деле нужно было доплачивать, дешевой, практически бесплатной, электроэнергии, газа и жилплощади. То был дьявольский обмен человеческой свободы на жалкие гроши. Человек получал (не редко после десятилетий ожидания) свои законные 7 с половиной квадратных метров и отныне возмущаться мог лишь жуя слова и давясь молчанием. Но в советской империи было две категории людей, которые жили по совсем другим правилам. В первую категорию входили те, кто делал партийную карьеру и чья жизнь, улучшаясь, расширяясь, по спирали шла вверх. Во вторую — те, кто спускался в мир уголовщины, преступлений и чья лестница жизни спиралью уходила вниз, в подполье. Обе эти категории покидали насильственно навязанную инфантильность потому, что разрешали себе свободу действия. Они умели действовать, как в наземных официальных структурах, так и под землей — в уголовном мире, в мире грабежа, подпольных мастерских, ворованных машин, проституции или же спекуляции антикваром. Задолго до перестройки ходили слухи о том, что эти две системы — смыкаются. Что было логично — преступники, похитившие свободу у народа, были наверху и преступники, похищавшие добро были внизу; вокруг же было море мычащих рабов: вполне счастливых и вполне несчастных — в зависимости от собственного представления о потенциальной свободе. Совершенно естественно, что в первые пять минут перестройки вся страна была разворована людьми, умевшими действовать, знавшими как действовать, не страдавшими от паралича насильственного привитого инфантилизма. В эти первые минуты перестройки люди системы сомкнулись с людьми антисистемы; преступники идеологические, попиравшие свой народ в течении 70 лет, с преступниками самыми обычными. Они прекрасно понимали друг друга; у них на самом деле был общий язык. То, что сегодня на Западе называется «русская мафия», это fusion, неравномерно друг в друга проникшие два слоя людей, не обессиленных затянувшимся детством и психологией массового иждивенчества, нарастившие себе в последние годы приличные мускулы, отрастившие когти и обросшие шерстью. Сумятица общей картины так же результат деления на взрослых и детей: наглого продвижения одних и паники никогда не действовавших и привыкших к молчанию других. Последних больше никто не нянчит; и никто не запугивает. И им разрешили говорить. И в то время как одна часть населения учится, плохо ли, хорошо ли, действовать — другая оплакивает свое сиротство и требует возвращения родины-матери, партии-матери или хотя бы — отца народов. Шестидесятилетние дети не могут вдруг повзрослеть. Их бесят успехи взрослых мошенников, строящих свои империи, они бесконечно унижены своим бессилием, свет дня без тумана пропаганды режет им глаза и подсовывает реальность, на которую страшно смотреть. Ими до сих пор легко манипулировать, особенно тем, кто занимает символически отцовскую позицию — президенту, патриарху, военноначальнику. Но взросление неизбежно. Оно, как и инфантилизм до этого, фактически, насильственно. Но на этот раз принуждение исходит из реальности, а не из идеологии. И раз проснувшись, стране вряд ли удастся заснуть. Для этого нужен наркоз посильнее ленинского.

Дмитрий Савицкий

Бодлер, стр. 31

Старик Асинью умер, войдя в стеклянную стену. Ветер из пустыни дул вторую неделю, и теперь Даниэль носил очки. Про контактные линзы лучше было забыть. Джой сломала малую берцовую кость, но не знала об этом. Иза большую часть времени проводила у себя наверху. Считалось, что она дописывает книгу. Но все знали, что она пьет и валяется голая в постели. Время от времени она звонила, и младший брат Асинью, Мамаду, в нитяных перчатках и с салфеткой, перекинутой через руку, поднимался по лестнице. Голова его была стыдливо опущена. И зря. В этом доме никто никого ни в чем не винил. Валентин продолжал бегать берегом океана, но теперь вместо пяти миль от силы пробегал полторы.

Дмитрий Савицкий

Еще одна импровизация на ужасно старую тему

Вряд ли в тридцатых годах в Бостоне или Нью-Йорке местные literati, перелистывая переселившихся в Париж Льюиса, Хемингуэя, Фицджеральда или Паунда, задавались вопросом: одна или две американских литературы? Вопрос этот, увы, типично русский: там или здесь? хорошие или плохие? любимые или ненавистные? с нами или против нас?

Сомневаюсь в том, что стоит обсуждать сами истоки этой несвежей психологии. Да и скучно. Но кое-что сказать следует.

От автора:

Все герои этой книги, равно как и события, полностью вымышлены и имели место лишь в воображении автора.

ДС

Памяти Геннадия Шмакова

Чудак Евгений бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет…
О.М.

И при слове "грядущее" из русского языка выбегают мыши…

Популярные книги в жанре Современная проза
Я работаю в компании, занимающейся организацией детского туризма в Перми. Наше предприятие проводит походы летом и организует поездки в разные города и автобусные экскурсии зимой. Общение с школьниками в пути всегда было непростой задачей, ведь они обычно нетерпеливы и не очень заинтересованы в изучении новых вещей. Однако, я решил попробовать заинтересовать их рассказами о нашей земле. Чтобы делать это увлекательно и правдоподобно, я сам стал изучать книги о Пермском крае. И тут передо мной открылся совершенно неожиданный мир! Знакомые места, которые казались мне загадочными и скучными, раскрыли свою яркую и глубокую историю, оживлись смыслами и эмоциями, окружились атмосферой поэзии. Я словно услышал, как земля под моими ногами заговорила, рассказывая свои удивительные истории. Теперь я готов поделиться этими знаниями с нашими маленькими путешественниками, чтобы они тоже могли увидеть и почувствовать все прекрасное, что нас окружает.
Это история о небольшой издательской компании и людях, которые в ней работают. Она расскажет нам о редакторах, которые помогают молодым авторам, жаждущим славы, а также о знаменитых и самодовольных писателях, которые уже давно забыли о трудностях начала карьеры. Главный редактор сражается с влиятельным автором, который предпочитает действовать по своим понятиям. В этой истории мы окунемся в противоречивый мир писательства и издательской деятельности, где даже на первый взгляд безобидные отношения могут привести к трагическим последствиям. Каждая страница этой книги проникнута духом борьбы и страсти, которые охватывают эту небольшую издательскую компанию.-
В книге рассказывается о жизни смелой летчицы Берил Маркхэм, которая стала первой женщиной, перелетевшей через Атлантический океан. Она была умна, красива, бесстрашна - умела приручать диких лошадей, охотилась и путешествовала. Ее великой страстью была Кения, которая стала для нее вторым домом. Однажды Берил получила высокую цель - встречу с небесами, которую один из ее возлюбленных передал ей перед уходом. Поучительная история жизни смельчака возрастом 16+ представлена в этой книге.
25-летняя Квини живет в Лондоне, работает в модном журнале и славится своим чувством юмора. Однако, она часто сомневается в себе и своих достижениях, так как она первая в своей семье из Ямайки, получившая высшее образование. Когда ее парень внезапно предлагает «сделать перерыв в отношениях», жизнь Квини начинает распадаться словно карточный домик. Она сталкивается с выбором – оставаться верной или забыться с парнями из приложений для знакомств, погрузиться в работу или разобраться со старыми семейными тайнами. В этой искренней истории, которая коснется сердец поклонников "Дневника Бриджит Джонс" и "Американки", смелая и честная Квини показывает, что значит быть современной девушкой, столкнувшейся со срывом ее мира – и как найти силы вернуть его в целостности.
Терези Дери, известная венгерская писательница, создательница множества произведений, как в жанре романов, так и рассказов и пьес, завоевавших популярность не только в родной стране, но и за ее пределами. Один из ее знаковых романов, «Ответ», описывает события, разворачивающиеся в 20-х - 30-х годах в Венгрии, с бурными временами фашизации, борьбы рабочего класса и вечным стремлением к свободе. В центре сюжета - история Балинта Кёпе, обычного рабочего, и профессора Зенона Фаркаша, совершенно разных миров, но объединенных сопротивлением и надеждой на лучшее.
Аннотация: В рассказе "Избранное" молодой поэт Теокрит оказывается в незнакомом городе Уйпешт, пытаясь найти путь к Дунаю. Встречаясь с необычными сценами ночной жизни, он наблюдает странные сущности на площади и задает себе вопросы о происхождении их появления. Смешение реальности и фантазии, таинственные образы и атмосфера загадочности создают особую атмосферу в произведении.
"Записки Черного охотника" представляют собой увлекательное путешествие в мир охотников, где каждый отрывок наполнен атмосферой страсти и приключений. Открытие осеннего охотничьего сезона в одном из самых популярных охотничьих хозяйств становится поводом для встречи старых друзей, обмена опытом и историями, а также обсуждения новшеств в мире охоты. Автор умело передает атмосферу уютных охотничьих бесед у костров на берегу Бежинских озер, где звучат охотничьи байки, порой основанные на реальных событиях, порой приукрашенные фантазией, но всегда увлекательные. Книга привлечет внимание не только охотников, но и любителей захватывающих историй.
Одна мать с тремя детьми переехала из Москвы на Кипр в поисках любви и нового начала. Она знакомится с мужчинами через приложение на своем смартфоне, встречаясь с каждым из них на кофейне. В процессе поиска комедийных историй для своего блога, она называет их всех членами "Общества анонимных кофеголиков". Сможет ли она найти свою любовь и счастье среди этих встреч? Это зависит только от нее.
Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дмитрий Савицкий

Низкие звезды лета

Крошечное облако, одиноко дрейфующее в огромном небе, наехало на солнце, и сразу повеяло прохладой от поды. Это надо же, подумал Марк, столько в небе места, и все же они встретились... Облако словно прилипло к солнцу: пляж потемнел, потемнела вода и громоздящиеся над бухтой скалы. Но вдалеке, там, где скользил, не двигаясь с места, прогулочный катер, направляясь в Фео, все плавилось в волнах подвижного золота. Боб, которому на прошлой неделе исполнилось пятнадцать и которому, особенно вечером на танцплощадке, когда он небрежно смолил кубинскую "лихерос", можно было вполне дать и восемнадцать аккуратно Боб снял темные очки, аккуратно завернул их в рубашку и, потянувшись, встал. "Я пошел за водой",- сказал он хриплым ломким голосом и, перешагнув через белую, как курица, Лару, с двумя бутылками, зажатыми меж растопыренных пальцев левой руки, направился к расщелине, густо заросшей шиповником и кизилом. Там, в дрожащей тени, тошнотворно пахло всем тем, что человек оставляет после себя, а чуть выше, после трех метров крутого сыпучего подъема, пучком стрел рос дрок, черным зеркалом лежало топкое болотце и из трещины в скале сочилась ледяная родниковая вода.

Дмитрий Савицкий

О литературе Русского зарубежья

Я не думаю, что во Франции есть русская литература, так как не вижу школ, общих платформ, манифестов, ничего общего, кроме желания различных пишущих выжить в этой роли - с пером в руке, что в наше время всем, кроме страусов, дается с трудом.

Наличие поэтов и писателей самых различных направлений само по себе не создает литературы. (Хотя одного писателя для этого и, вне зависимости от географии, достаточно. Даже - одной книги.) Каждый продолжает начатую работу, в основном, апеллируя к прошлому и к географии прошлого, что превращает этот разрозненный и мелкий поток в воды некоего Коцита. Главным признаком писателя, на мой взгляд, является его фантомность. Он отсутствует в настоящем. В этом смысле можно говорить о литературе зарубежья. Как фантомная литература, она существует. Кстати, необходимость и вне границ империи сопротивляться ей, даже если нынче она шрам прошлого, доказывает наглядно, что импрерия победила. Я не знаю никого из пишущей братии, кто бы не писал про Софью Власовну, не отписывался бы, в том смысле, в котором отстреливаются... Софочка - победила!

Дмитрий САВИЦКИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ К РАССКАЗУ "МУЗЫКА В ТАБЛЕТКАХ"

Я перелетел из мира в мир, из жизни в жизнь, из Москвы в Париж, 14 июля 1978 года. То был день моей собственной Бастилии. Причина была личная, Я был уверен, что вернусь в Россию, так как родиной считал русский язык. Я писал с 14 лет и жил, как и живу нынче, внутри языка. Но выбирать пришлось быстро. Та, из-за которой я приехал, исчезла. Я был гол как сокол в совершенно неизвестной стране.

Дмитрий Савицкий

Западный берег Коцита

Я знал Натана Эндрю, когда он еще был женщиной.

Дело было в России, на даче. В дальних комнатах варили варенье, на ослепшей от солнца странице сидел кузнечик, по окраине слуха глухо стучал товарняк. В середине лета в Подмосковье иногда наступает безвременье. Кажется, что так было всегда - чистое небо с забытым над прудом облаком, горячая садовая листва, хрусткий гравий дорожки. Книга, скучающая в сетке гамака, конечно же, оказывалась "Анной Карениной", порезы лечились подорожником, доносившиеся из купальни крики были приглушены не расстоянием, а дырой во времени. Крикнешь, и крик твой, не успевая разрастись, исчезает в лазурных трещинах.